?

Log in

No account? Create an account

трусость

Было еще не поздно, часов шесть вечера, но уже совсем темно ― в феврале под Питером темнеет рано, особенно, если плотные сероватые облака почти ложатся на землю, лениво гоняя легкую метелицу. Через скудно освещенный парк шли двое, бодро и бесшумно топая по растворяющейся в темноте снежной дороге, выгибающейся между громадных черных елей, которые рельефно выступали из черной плоскоти вокруг редких желтых фонарей. Это были два подростка, один постарше ― лет шестнадцати, плотный и крепкий, даже полноватый, и добродушный другой ― лет тринацати, помельче и пошустрее, но посерьезнее лицом. Оба в обтягивающих лыжных штанах, спортивных куртках и в некогда модных шапочнах-петушках с кисточками. У старшего за плечами болтался небольшой рюкзачок, а в руке он держал горнолыжную палку с оборванным кольцом, которой чертил по снегу бесконечную змейку. У младшего ― небольшая спортивная сумка на плече. Они возвращались с тренировки по слалому и через парк срезали дорогу к станции ― надо было успеть на ближайшую электричку, следующая только через час. Дорога нырнула под разлапистую ель, резко повернулась вокруг нее направо и замерла на небольшой площадке под тусклым фонарем. Дальше резко вниз обрывалась деревянная лестница, немного обледеневшая ― можно было осторожно спускаться по ней, держась за перила, а можно было лихо соскользнуть сбоку по черному, матово поблескивающему ледяному языку. Сомнений не было, герои направились к ледяной дорожке.
На площадке появился еще один персонаж: высокий и немного сутулый парень лет двадцати в черном стеганом ватнике и тоже в шапочке-петушке, только без помпона, зато с неровно выведенной надписью «Зенит». Из-под тонких бровей сверкал недобрый бесшабашный взгляд.
― Эй, мелюзга! ―  окликнул он горнолыжников.
Двое остановились и переглянулись.
― Куда идете? ― спросил черный, покачиваясь на пятках, руки в карманах ватника.
― На станцию, ― ответил старший.
― Спорстмены?
― Типа.
― Что ценное есть?
―  В смысле? Нет, нету.
― А если найду?
― Вряд ли.
― А я поищу. Дай-ка рюкзак.
Герои переглянулись. Старший был крепкого вида, и в руках плака ― не оружие, конечно, но все-таки, а младший ― чемпион города по спортивному самбо в своей возрастной и весовой категории. Старший скинул рюкзак, младший поставил на снег сумку и, было видно, приготовился к броску, ожидая команды или знака от старшего. Но тот открыл рюкзак и заглянул в него.
― Носки, термос, рукавицы, очки, ― сказал он. ― Все.
― Что за очки? ―  поинтересовался черный и качнулся вперед, не вынимая рук из карманов.
Старший достал горнолыжные очки, потертые UVEX с треснутым фильтром. Черный, нарушая законы физики, наклонился вперед, не сходя с места, невероятно длинной рукой выхватил очки и вернулся в вертикальное положение. Он приложил очки к лицу, поморщился ― трещина в поле зрения действительно раздражала и кинул их под ноги старшему. Во время этих действий младший дернул головой в направлении ватника и вопросительно выгнул брови. Старший сделал вид, что не заметил, невозмутимо поднял очки и убрал в рюкзак.  На лестнице послышались тяжелые шаги, и на свет площадки вышел некрупный мужчина в черном драповом пальто и милицейской шапке-ушанке. Он остановился и внимательно осмотред всех троих.
― Сергей? Так, и что здесь происходит? ― спросил он угрожающе, глядя прямо в лицо ватнику, который был на полголовы его выше.
― Ничего, товарищ лейтенант, ― стушевался черный, ― мы тут вот с приятелями болтаем.
Лейтенант повернулся к нашим героям и переводил взгляд с одного на другого.
― Ага, чисто по-дружески, ― с сарказмом произнес старший.
Лейтенант качнул головой:
― Ну смотри у меня, Сергей! ― он снова осмотрел всех, как сфотографировал и быстро пошел вверх по дорожке, быстро скрывшись в темноте.
― Молодец! ―  немного удивленно протянул Сергей. ― А деньги есть?
― А денег нет, ― твердо ответил старший. ― Есть мелочь, но самим нужно, на метро.
― Двадцать копеек найдется? ― судя по всему, ватник не мог уйти просто так.
― Двадцать найдется, ― старший вытащил из кармана мелочь и протянул Сергею. ― А теперь нам пора, а то на электричку опоздаем.
― Ну, бывай, ― черный схватил мелочь и, все так же сутулясь, скрылся вслед за лейтенантом.
А подростки лихо скатились по ледяной дорожке около лестницы и припустили к станции. Они едва успели вскочить в почти совсем пустую вечернюю электричку и, тяжело дыша, уселись на деревянную скамейку, время от времени вздрагивающую крупной дрожью.

Было это почти сорок лет назад. Старшим был я, а младшим… Он остался только в моей памяти, и не важно, кто он сейчас и где. Ни тогда, ни потом мы не обсуждали тот случай, и я думаю, он никому про это не рассказывал, как и я. Но я не забыл, и сквозь все эти многочилсенные и непростые годы пронес затухающее и снова вспыхивающее чувство позора. Я струсил! Ведь нас было двое, мы были спортивны и в отличной форме, а тот, в ватнике, один и сутулый. Младший был готов ринуться в бой, ожидая моего знака, но его так и не последовало. Сколько раз, вспомния про этот эпизод, я замирал, закрыв глаза. Вернуться бы туда снова, уж я бы… И только теперь, став лысоватым и толстоватым, я  понял. Газеты пестрят заголовками: «Бронзовый призер чемпионата мира зарезан при попытке остановить воров», «Чемпиона-тяжелоатлета убили в пьяной драке», и так далее. Ради чего? Автомобильное зеркало, бутылка водки, треснутые очки…
Если я смогу снова вернуться в февральский вечер на плохо освещенной площадке над заснеженной лестницей, знака снова не последует. Я не трус!
2. Встреча первая: c Драконом

Жанра следуя законам,
Чуть простужен, как назло,
Рыцарь встретил раз дракона,
Видно, в сказку занесло.

В небе черном, бархатистом
Тень громадна и быстра
Промелькнула с низким свистом
В свете скудного костра.

Рыцарь нервно заелозил --
Как некстати, ё-моё.
Он поспешно чайник бросил
И схватился за копьё.

А дракон невозмутимо
Сел, расправил кожу крыл
И вздохнул огнем без дыма.
-- Ты зачем вино разлил? --

Проворчал дракон сердито,
И с обидою слегка.
-- А хотя... Для аппетита,
Есть бочонок коньяка.

(Д) -- Взял у одного монаха,
Тот махал в меня крестом,
Спрятаться хотел, однако,
Под шиповника кустом.

(Р) -- Ты монаха съел, безбожник? --
Рыцарь сжал щербатый меч
И промолвил осторожно:
-- Я твою за это с плеч...

(Д) -- Ты умом, видать, калечен
Иль подался в алкаши,
Где найти сумел ты плечи
У дракона, покажи.

(Д) -- Очень нервные вы, люди,
Что не так -- на меч рука.
А монах... да что с ним будет?
Так, обделался слегка.

(Д) -- Не всегда, увы, поможет
Лишь на меч свой уповать,
Думать, друг мой, надо тоже.
Так коньяк-то наливать?

(Р) -- Твоя хитрость нам известна,
Сам сперва чуть-чуть отпей.
(Д) -- Нам, драконам, неуместна
Подлость мелкая людей.

(Д) -- Будет разговор короткий,
Если битвы грянет час,
А травить паленой водкой --
Это, рыцарь, не про нас.

(Д) -- Впрочем, хорошо, бродяга,
Раз коньяк тебе не мил
В лапках черного варяга..." --
Полбочонка вмиг отпил.

(Р) -- "Ладно-ладно, право, верю,
Наливай давай коньяк!
Тут поверишь даже зверю,
Коль в душе такой сушняк."

Из бочонка все уж вышло,
Помутнел блеск юных глаз,
И вздохнул дракон чуть слышно:
-- Нам бы девственниц сейчас...

-- Да от них одни заботы, --
Рыцарь сплюнул на траву. --
Счас возиться неохота,
Молодую бы вдову...

(Д) -- Если есть кто на примете,
Ты мне имя-то открой,
Я слетаю на рассвете,
Быстро сделаю вдовой.

(Р) -- Да ты пьян уже, хвостатый,
Тебе хватит, видно, пить,
Я, хоть сам чуть-чуть поддатый,
Не позволю вдов плодить!

(Д) -- Ну какой бродяга смелый,
Зубы хоть вовсю стучат...
Впрочем, говоришь ты дело,
Вдовы, знаешь ли, горчат.

(Р) -- Вам, драконам, все шутить бы,
Надо знать, однако, честь!
У тебя вон, для женитьбы
Чай, дракониха где есть.

(Д) -- Я судьбу не искушаю
Испокон драконьих дней,
Эта сказка небольшая
И дракон один я в ней.

(Р) -- Ты прости мне, дуралею.
Помыслы мои чисты.
Меч порукой, сожалею,
Что любви не знаешь ты.

(Д) -- Я отвечу по-простому:
С незапамяных времён
Это чувство мне знакомо --
В королеву я влюблён.

(Р) -- Вот оно какое дело,
Не понятно ни шиша...
Расскажи про королеву,
Что собой-то хороша?

(Д) -- Да, она собой прелестна,
Взгляд небесен, волос рус.
Но скажу однако честно:
Не на твой бродяжий вкус.

(Р) -- Эй, о вкусах мы не спорим,
Вдруг понравится и мне...
Расскажи, живет за морем?
В этой иль другой стране?

(Д) -- Нет теперь туда дороги,
Перекрыл болотный зверь,
Там мечи ржавеют многих,
Не дойти тебе, поверь.

(Р) -- Ты ж сказал, что я, мол, смелый,
Лозунг этот хоть не нов --
Полюбить, так королеву!
Надоело тешить вдов.

(Р) -- Есть в стране той эдельвейсы?
Или где-то по пути?
(Д) -- Вроде есть в том королевстве...
(Р) -- Говори, куда идти!

(Д) -- Я, коль честно, рыцарь милый,
Рад такому куражу.
Хоть идешь ты прям в могилу,
А дорогу покажу.

(Д) -- Ты иди сперва дорóгой,
Выйдешь к старому мосту,
Там есть тролль, его не трогай,
Он по делу, на посту.

(Д) -- А потребует коль плату,
Через мост чтоб пропустить,
Говори, что за солдата,
Мол, казна должна платить.

(Д) -- Лес потом за поворотом,
Где всегда идут дожди,
Дальше выйдешь ты к болоту,
И меня там подожди.

(Д) -- Надо отдохнуть немного,
Засиделись мы с тобой,
Завтра же тебе в дорогу,
Объявляется отбой!

В небе облачном унылом
Промелькнул звезды алмаз,
А дракон дыхнул вдруг дымом,
И костер тотчас погас.

Блеск меж темными стволами,
Как звезда на Рождество,
Тут дракон взмахнул крылами,
Как и не было его.
История одного рыцаря, который искал эдельвейсы, а нашел новый мир, в восьми переходах, двенадцати встречах, пяти разговорах и одном действии


Переход первый: Начало пути

Я ученый нынче, умный --
Современников не тронь!
Жил однажды рыцарь юный,
Из наследства только конь.

Щит и меч, кольчугу даже,
И подсвечник в семь свечей
Он купил на распродаже
Инквизицией вещей

За одну всего монету,
А кошель уже пустой.
Ну, так если денег нету...
Окропил святой водой,

Чтоб грех прежнего владельца
Не навлек в бою беду.
"Посмотреть на эдельвейсы
Я в поход теперь пойду." --

Так сказал он. Слово -- дело.
Взгромоздился на коня.
И подпруга заскрипела,
Стременами в такт звеня.

Он оставил дом свой гулкий
И отправился с утра
Не на ближнюю прогулку,
Но на поиски добра.

И какой-то бабы встречной
Уговорам нудным внял,
Старый бронзовый подсвечник
Он на чайник обменял.

Конь идет неспешным шагом,
Ночи летом коротки.
На копье обрывок флага,
Чайник бьется у луки.

Брага, мед, вода простая,
Редко терпкое вино
Поплескались, кроме чая,
В брюхе чайника того.

Уж наверно новый нужен --
Неказистый больно вид,
Весь помятый, дважды лужен --
Неудачно был пробит.

Рыцарь так привык в дороге
К теплой меди под рукой,
Что пожертвовал бы многим,
Не менять чтоб на другой.

Впрочем, что мы про посуду?
Эта тема не для нас.
Уж пора случиться чуду --
Продолжаем наш рассказ.

Чудо-слово "патриот"

Как тяжелый выпал год
И голодный,
Чудо-слово "патриот"
Стало модно.

Мол, чтоб Бога не гневить,
Надо в раже
Громко Родину любить,
Не себя же.

Что такое патриот,
Знаем все мы --
Надо лишь любить народ
И систему.

А любить не за пятак,
Беззаветно,
И погромче, чтобы так
Всем заметно.

Вон Иуда Скариот,
Канул в лету,
Не совсем был патриот,
Брал монету.

А донес бы, тороват,
Аскетично,
Было б очень это пат-
риотично.

Ладно, буду патриот:
Чтоб влюбиться,
Объясните, где народ,
Что за лица?

И вопрос, уже скулю,
Костью в горле --
Те, кого и так люблю,
Не народ ли?

Мой вопрос легко отбит
Без задержки:
-- Ты не думай, а люби,
Больно дерзкий.

Раз теперь ты патриот,
Без обмана,
То люби вообще народ,
Безымянно.

Можно если шашлычок
По субботам,
Полюбить под коньячок
Или что там?

Ну а женщин или мать
Люби дома,
И не стоит понимать
По-другому.

Не посажен еще коль
За измену,
Ты народ любить изволь
И систему,

В крик срываясь каждый раз,
Шумно, рьяно,
Днем и ночью напоказ,
Постоянно:

-- Самый лучший, мол, народ
И великий!
-- Хорошо, но только вот
Он безликий.

Заблудившимся слепцом
Бьюсь об стену --
Должен быть народ с лицом
Дяди Гены.

Должен быть народ с лицом
Тети Иры,
Как замысленно Творцом
В этом мире.

Мне ответил чей-то рот
В злой усмешке,
Что не может быть народ
С лицом пешки.

Ты стирай заподлицо
Мысли эти,
Вон народное лицо
На портрете.

Я взглянул на этот лик --
В нем угроза,
И закончился мой стих,
Сдохла проза.

Пусть зовут меня засим
Идиотом,
Но не буду я таким
Патриотом.

Утро в аэропорту

Последнее воскресенье февраля, 7 утра, лечу в Париж "по делу срочно". VIP-зал аэропорта Хельсинки. За стеклянной стеной метель, с которой пытается бороться колонна снегоуборочной техники.
Пока я медленно втягиваю кофе и читаю новости, благообразная старушка в коротковатом цветастом платье и блестящих колготках на тощих ногах уже в третий раз наливает себе шампанского, а глаза у нее все тусклые.
Деловая дама лет 40 в туго натянутом брючном костюме, но с обвисшим лицом, наливает себе два двойных эспрессо из машинки. Я думал, для себя и для кого-то. Нет, сидит одна и жадно пьет четверную порцию кофе.
Мужчины вокруг скучны и неинтересны, без лишних движений пересиживают интервал между рейсами, и я с ними.
Свадьба день и ночь гуляла,
Пить и есть уже невмочь.
Посреди большого зала
Принцу Золушка сказала:
"Выгони гостей всех прочь,

Мы посудою займемся,
Справимся быстрей вдвоем,
В три-четыре обернемся,
До кровати доберемся,
И немного отдохнем."

"Нам с тобой? - Принц удивлялся, -
Тут же полон слуг дворец,
Я не для того венчался...
Ох, давно так не смеялся.
Ну, расслабься наконец!

Так что, милая принцесса,
Уж прости, не обессудь,
Привыкай давай к процессу,
Где балы, приемы, пресса -
В этом нынче наша суть"

Теща не дает проходу,
Ну никак не усмиришь!
Ей с девицами в угоду
Принц ее посланкой моды
Отослал скорей в Париж.

А отец к двору прибиться
Отказался - стар и груб:
"Мол, гламурные девицы
Летом томно ездят в Ниццу,
Я все лишь лесоруб."

Скучно Золушке без дела,
Чахла, сохла, не цвела,
Погрустнела, похудела,
Вправо-влево поглядела,
И нашла себе дела.

С королеем поговорила,
Не зашла еще заря,
Дебит с кредитом смирила,
Над казною воцарила,
Вроде, значит, визиря.

Нестяжательна руками,
Неподкупная душой,
Пораскинула мозгами -
Прирастая сундуками,
Сделала казну большой.

Разом снизила налоги,
Поприжала чуть князьков,
Обустроила дороги,
И заглохли все в итоге
Сплетни праздных языков.

Королевство в три захода
Резко вывела вперед,
Контролируя расходы,
Увеличила доходы -
Полюбил ее народ.

Отложив однажды срочно
Набежавшие дела,
В январе, день-в-день урочно,
Зачато вполне порочно,
Сына Принцу родила.

В ней король души не чает
Принц восторженно мычит,
Двор хозяйкой величает,
Дифирамбы расточает,
И наследник вон кричит

Фея раз зашла: "Прикольно,
Не смутит тебя ничто.
Ну теперь-то ты довольна?
Хоть, конечно, подневольна,
Но ты свистни, если что."

А король ненастной ночкой
С храпа перешел на стон,
Со своей приемной дочкой
Попрощался, жирной точкой
Завершил путь долгий он.

Боль, печаль на грустной роже,
И дворец скорбит, и глушь:
"Королева, здравствуй все же,
Ну и этот здравствуй тоже,
Королевы нашей муж!"

Так задумано в начале,
Что из каждого угла,
"Нами правь!" ей закричали,
Золушка, еще в печали,
Королевой стать смогла.

Сказка этим завершилась.
На страницу села пыль,
Рифма вроде бы сложилась,
Дело важное свершилось,
Далее начнется быль.
День сегодня не задался. Все шло не так, наперекосяк. Вы, читатель, конечно, знаете, как это бывает, когда ни с того, ни с сего все валится из рук, привычные дела отказываются делаться, проблемы возникают на ровном месте...
[read more]
Лучше куда-нибудь спрятаться под теплое одеяло и переждать такой день. Пережидать я не мог, были дела, поэтому перекосяк надо просто пережить. И я тихонько сидел в своей бежевой «копеечке», а она аккуратно везла меня домой. Уверен, что она бы меня доставила, даже если бы я свернулся калачиком на заднем сиденье, но во избежание недоразумений я сидел на спереди и делал вид, что управляю. «Копеечка» спокойно ползла в правом ряду, а я глазел по сторонам. Мы уже выбрались из центра, перехватывающего дух своими давно знакомыми, но каждый раз по-новому поданными, видами, и ехали по бывшим кварталам доходных домов. Я сфокусировал взгляд на более близкое растояние и стал разглядывать людей на троутарах. Вот идет дама с детской коляской, то ли молодая бабушка, то ли поздняя мама, к коляске привязана мелкая глупая собачка, которая без умолку тявкает и норовит попасть даме под ноги. А вот навстречу движется представительный мужчина, гордо несущий элегантную с проседью бородку-эспаньолку, в легком плаще нараспашку, и с основательным кожанным портфелем в руках. «Стоп, да я же его знаю!» сказал я сам себе и перехватил управление у бежевой подруги, нажав на тормоз. Пока он подходил, я, почти лежа на переднем сиденье, открывал окно пассажирской двери, а заодно судорожно вспоминал его имя.
- З-з-з-з-здравствуйте, Иван Алексеевич! – выкрикнул я, когда он проходил мимо.
Он остановился и начал изумленно озираться, меня ведь не было видно, лежащего на сиденье. Я выскочил из машины и подошел к нему.
- З-з-з-з-здравствуйте! – снова сказал я.
- Здравствуйте, - ответил он, слегка картавя и выпячивая вперед бородку.
- Вы меня, наверное, не помните, - начал я, - Меня зовут...
- Секундочку, - он перебил меня, - Я сам...
Он закрыл глаза, и я почти услышал, как в его голове включилась мощная машина памяти, шаря по отсортированным шкафам и полкам. Машина щелкнула, он открыл глаза, улыбнулся и четким голосом произнес:
- Урмас, фамилию точно не помню, но нерусская и смешная.
Я радостно кивнул, а он продолжал:
- Заикание в детском возрасте, забавный случай, сам себя напугал своим же воображением, - он широко улыбнулся и приветствовал меня, - Ну здравствуй, Урмас!

------
Здесь, пожалуй, стоит пояснить, кто такой Иван Алексеевич, и откуда он меня знает.
Началось все, когда я был в детском саду, в подготовительной группе. Детский сад был в довольно запущенном состоянии, но нас, детей, это мало волновало. Зато нас очень волновала дыра в заборе, куда вполне мог пролезь 6-летний мальчик. Воспитатели тоже знали о дыре, но почему-то ее не заделывали, а вместо этого говорили нам, что за забор детям одним, без взрослых, выходить нельзя, так как там ходит черный человек и, если видит одинокого ребенка, кидает его в мешок, уносит в лес и там съедает.
Мы, то есть Лешка, Вадик, Саша и я, сидели в беседке и пересчитывали желуди, нужные для какого-то очень важного дела. Желудей немножко не хватало, и мы держали совет, где бы раздобыть еще.
- А вон дуб за забором, - сказал Вадик, - Там много желудей, я вчера с папой шел, хотел взять, а он не разрешил.
- А ты сегодня папу попроси, может он разрешит, - предложил Лешка.
- Нее, пацаны, - подражая старшему брату-школьнику, сказал Саша, - Желуди нам сейчас надо, не вечером.
- Дааа, - протянул Лешка, который был у нас генератором идей, - А давайте мы встанем у забора, подождем, когда старушка добрая пойдет, и попросим нам желудей дать.
Идея всем понравилась. Мы подошли к забору напротив дуба, благо это было рядом с игоровой площадкой нашей группы и стали ждать. Ждали долго, минут, наверное пять, или даже семь. Никто не шел мимо.
- Пацаны, - теперь уже я подражал Сашиному брату, - А давайте через дырку вылезем, быстро соберем желудей, и назад.
- Даа? А черный человек? – возразил осторожный Вадик.
- Воспиталки нас обманывают, - заверил его я, - Нету черного человека. Если бы он был, его бы давно милиция поймала, что он детей ест. Я видел в телевизоре. Они бы одного милиционера в ребенка переодели, а сами в засаду сели, с собакой. Черный человек захочет ребенка в мешок, а его собака за руку кусит, а милиция арестует.
- Даа? А вдруг не поймали... – не очень-то поверил Вадик, - Вот ты и иди. Или трусишь?
- Я? – с меня от возмущения аж панамка упала, - Да сам ты трус!
- А давай ты пойдешь, - смекнул Лешка, - А мы тут постоим. Если черный человек придет, мы воспиталку позовем, а она милицию вызовет.
На том и порешили. Я осторожно, стараясь не ободрать коленки, полез за забор. Со стороны свободы я радостно помахал трем лицам, белевшим сквозь щелки, и пошел к дубу. Сердце резво скакало между желудком и горлом, к которому подкатывали спазмы, в ушах гудело, ноги еле слушались. А вот и желуди. Я быстро-быстро схватил несколько штук и показал друзьям по ту сторону забора. Они радостно замахали руками, мол бери еще. Я успокоился, положил те желуди в карман штанишек, и начал собирать еще, выбирая получше и покрупнее. Вроде все, карманы полные, и в руках желуди. Я выпрямился и с видом героя-победителя пошел назад к дыре в заборе. И вдруг... Из-за угла стремительным шагом вышел высокий худой дядя с густой бородой. Он был оден в черную рабочую робу, черные же рабочие штаны, и резиновые сапоги. А на спине он нес черный рюкзак...
В себя я пришел уже дома, в окружении родителей и даже бабушки. Говорить я почти не мог – нервный стресс вызвал сильнейшее заикание. Для излечения меня направили к детскому невропатологу. Мне повезло: из-за того, что мой случай оказался довольно необычным, Иван Алексеевич, пишущий докторскую диссертацию, взял меня в свою группу. Основной причиной детских логоневрозов является испуг, причем больше всего случаев связано с большими собаками, подбежавшими к ребенку. Ау, владельцы собак, вспомните, пожалуйста, об этом перед тем, как выпустить Вашего добродушнейшего сенбернара побегать в парке без поводка. Далее следуют семейные ссоры, падения, и проч. А чтобы ребенок сам себе нафантазировал причину, такое бывает нечасто. Дело в том, что Вадик, Лешка и Саша клялись, что никакого черного человека не было, но я-то его видел... Иван Алексеевич, пораспрашивав меня про черного человека и попросив даже нарисовать его, сказал, пряча в бородке хитрую улыбку «Ты брат, того, поосторожней со своими фантазиями, а то такого нам нафантазируешь, что не расхлебать будет».
Лечение было нестандартным (диссертация же все-таки) и заключалось в сеансах лечебного гипноза и физических упражнениях. На сеансах вся группа укладывалась в большой комнате на кушетки, и Иван Алексеевич громко говорил «У вас закрываются глаза, веки тяжелеют, вы засыпаете, а когда проснетесь, будете говорить нормально», после чего выходил из комнаты. Нет, иногда я конечно засыпал, если был уставший или заболевающий, но обычно я просто тихо лежал, глядел в потолок, выискивая в узорах трещин интересные картины (мне нравилась одна кушетка, над которой то ли медведь, то ли тигр лез на наклоненное ветром дерево), в уме решал задачи, или просто мечтал. Про себя я очень гордился, что могу противостоять массовому гипнозу, но никому об этом не говорил, ибо боялся, что меня тогда выгонят из группы. Ровно через час Иван Алексеевич возвращался и говорил «Глаза открываются, вы просыпаетесь легко, и говорите лучше». И так продолжалось несколько лет. Методика сработала. К пятому классу я почти перестал заикаться, хотя, если волнуюсь, легкое запинание дает себя знать, что, как говорят знакомые девушки, только добавляет мне шарма.
--------

- Здорово Вы меня вычислили, - восхитился я, - У Вас же таких, как я, сотни были, если не тысячи. Всех же не упомнишь.
Он улыбнулся доброй и снисходительной улыбкой доктора Айболита:
- Каждый ребенок особенный. Да и твое остаточное запинание я и сейчас слышу. А память у меня профессиональная, я же врач. Так что, не так уж и сложно тебя вспомнить было. К тому же, твой случай с черным человеком вообще особенный был. Обычно детей пугают, а ты сам себя запугал. Да и вообще мальчик ты был интересный.
- Здорово! – воскликнул я, - А я ведь Вашему гипнозу не поддавался, Вы знаете?
- Не поддавался? – улыбаясь теперь уже лукавой ухмылкой (сколько же у него разных улыбок?), переспросил Иван Алексеевич, - И в чем же это выражалось?
- А я не спал на Ваших сеансах! – с гордостью выпалил я.
Его бородка затряслась, улыбка расползлась на все лицо, открывая не очень белые (курит он, что ли?) крепкие зубы.
- То есть ты утверждаешь, что не поддаешься моему внушению, так?
- Именно так, Иван Алексеевич!
- Ну хорошо, - он пригладил рукой свою эспаньолку и предложил, - Давай завтра сделаем эксперимент. Ты можешь завтра придти ко мне в поликлинику к десяти часам?
Вообще-то у меня были другие планы на завтрашний день, но тут вроде пахло приключением, поэтому все планы побоку!
- На «слабо» берете? – в свою очередь улыбнулся я, - У Вас кабинет все тот же?
- Тот же.
- Хорошо, я завтра приду, и учтите, спать не буду, если только хлороформом не опрыскаете.
- Обещаю, что без хлороформа обойдемся.

На следующее утро мы с «копеечкой» уже неслись, слегка опаздывая, сквозь пыльное утро навстречу весеннему солнцу, слепяще пронизывающему полуголые кроны деревьев, на которых уже начинали разворачиваться липкие зеленые листочки. Настроение было радостное и задорное. Припарковав бежевую подругу на тихой улочке, я зашел в хорошо знакомую детскую поликлинику. Я не был здесь много лет, но потянув на себя ручку входной двери, сразу понял, что ничего не поменялось – все тот же аптечный запах, те же голубые стены, тот же обшарпанный гардероб. Хотя нет, нашлось и существенное изменение – все стало гораздо меньше в размерах. Я превратился в великана: громадный холл перед регистратурой стал каким-то тесноватым, а длиннющий широченный коридор, по которому я раньше бегал вокруг мамы, оказался не таким уж и длинным и довольно узким, так, что можно было, растопырив руки, потрогать обе стены сразу. Радостный задор сменился смущенной улыбкой. Наверняка и Вы испытывали такое же смущение, попав в хорошо знакомые в детстве места, школу, детский сад, или родительскую квартиру – когда хочется и поиграть, как раньше, но боишься неловким движением сломать этот хрупкий мирок. В таком смущении я подошел к закутку, где помещался кабинет Ивана Алексеевича, и постучал в дверь. «Да-да» - раздался знакомый густой голос из-за двери, я повернул ручку вниз, потянул дверь на себя и вошел.
Это было не совсем то, что я ожидал. Иван Алексеевич стоял посреди своего большого, хорошо знакомого мне кабинета. Да и сам он совершенно не изменился за прошедшие годы – все тот же пронзительный темно-серый, почти черный, взгляд из-под густых бровей, все та же эспаньолка, из иссиня-черной ставшая цвета молотого перца, все та же элегантность и благородство осанки. Но он был не один. По стенам кабинета жалась молодежь, дюжина парней и девушек в белых халатах и с испуганными глазами. Иван Алексеевич подошел ко мне и протянул руку. Я ее робко пожал и чуть не взвыл от боли, почувствовав себя Дон Хуаном, пожимающим прохладную десницу Каменного Гостя. А он наклонился ко мне и тихонечко прошептал:
- Молодец, что пришел, я думал, что ипугаешься.
- Ну что Вы, Иван Алексеевич, Вас я не боюсь, - так же тихонечко ответил я.
Он мне подмигнул правым глазом и громогласно объявил:
- Знакомтесь, это Урмас, мой бывший пациент, был сильный логоневроз, почти прошел. И он утверждает, что устойчив к внушению.
- Д-д-д-д-да, ус-с-стойчив, - потвердил я, заикаясь больше обычного и опровергая тезис о своем излечении.
- Ну вот и отлично, - обрадовался Иван Алексеевич, - А это студенты-медики, я им свои методы демонстрирую.
Тут на меня навалилась паника. Какие-такие методы? Но отступать было поздно. Иван Алексеевич прохаживался за моей спиной и втолковывал студентам:
- Врач должен владеть базовыми элементами внушениями. Я вам сейчас покажу.
Он вышел из-за моей спины, встал передо мной и, прожигая меня своим темно-серым взглядом, вкрадчиво спросил:
- Ты согласен?
- С-с-с-согласен, но предупреждаю, у Вас н-н-н-ничего не получится.
Он снова снисходительно улыбнулся, но потом принял очень серьезный, почти сердитый вид, встал напротив меня и, глядя даже не мне в глаза, а сквозь них прямо внутрь меня, негромко, но твердо и монотонно, немножко нараспев начал говорить:
- Ты смотришь мне в глаза, следишь за моим голосом, не отвлекаешься.
Ага, смекнул я, шоу началось. Интересно, а где он меня будет спать укладывать? Ха, а я-то не подчиняюсь его повелительному голосу, отлично себя контролирую. Голос между тем продолжал:
- Твое тело перестает тебя слушаться, ты ими не управляешь.
Ну да, как же, думал я про себя. Стою себе и стою, спать не хочется, ничего у Вас не выйдет. Но с другой стороны, не хочется Ивана Алексеевича перед студентами позорить. Ладно, прикинусь, что поддался, глазки закрою, всхрапну чуток, а ему потом подмигну или шепну, или еще как-нибудь покажу, что не сплю. Он еще и поблагодарит меня потом. С принятием такого компромиссного решения жить стало легче.
- Твои мышцы деревенеют, - монотонно гудел в голове твердый голос. Приходилось напрягаться, чтобы понять смысл слов, но я вроде справлялся. Вдруг голос сменился с распевного на обычный, и Иван Алексеевич обратился к кому-то:
- Ну вот, так хорошо. Вы и Вы, будьте добры поставьте сюда эти два стула.
Справа от меня раздался скрип, а хотел посмотреть, что там происходит, но ... не хотелось поворачивать голову. Хотелось просто стоять и смотреть вперед, прислушиваясь к происходящему, что я и делал.
- Так, а теперь, берите его аккуратненько и кладите на стулья, - услышал я распоряжение Ивана Алексеевича и заинтересовался, а о чем это он? И тут же понял, что это обо мне. Я вдруг наклонился – два студента поздоровее схватили меня, как бревно, за плечи и ноги, и придали мне горизонтальное положение. И скосил глаза и увидел, что около стола стоят два стула, на расстоянии полутора метров друг от друга. И к ним меня несли студенты. Сделав три шага, они водрузили меня на стулья, затылком на один, а пятками на другой. Вернее, водрузили не меня, а мое одеревеневшее тело, которое спокойно себе покоилось между стульями. А сам я ужался до размеров головы, которая с изумлением взирала, кося глазами вниз, на то, что недавно было вполне молодым и здоровым телом, полностью мне повиновавшимся. Хотя, каким бы оно ни было здоровым, удержаться между двумя стульями оно все равно не смогло бы. Я попробовал пошевелить правой рукой – глухо! Не то, чтобы не получалось, а не хотелось. Мозг отказывался посылать сигнал руке. Левая нога? Та же история. А Иван Алексеевич объяснял студентам:
- Видите, мышцы напряглись и одеревенели, в нормальном состоянии такого не достичь даже интенсивными тренировками. Смотрите.
И он сел мне на живот, да еще и стал подпрыгивать. Уже неподвластное мне тело не ощущало ничего, зато голова от изумления готова была взорваться. Теперь понятно, что ощущала голова профессора Доуэля - не самое приятное ощущение, хотя с другой стороны ничего не чешется, не болит, и не отвлекает от впечатлений. Я все слышал и понимал, я видел тело, одетое в мою одежду, лежащее на двух стульях, на животе которого сидел крупный мужчина. И я ничего не мог поделать - голова не соединялась с телом! Я решил, что схожу с ума, что мне все это снится, ведь этого не может быть. Иван Алексеевич наконец встал, посмотрел на меня и подмигнул, эспаньолка чуть дрогнула, обозначая незаметную усмешку.
- Тело возвращается к тебе, оно становится послушным.
Тут же раздался грохот, и я почувствовал боль в заднице – вернувшись под мой контроль, тело не смогло удержаться между стульями и по всем законам физики грохнулось на пол. Студенты захихикали. С трудом поднявшись - все мышцы покалывали иголочками, как затекшая нога, я начал себя ощупывать, все еще не веря в произошедшее.
- Ты пока посиди, - сказал мне Иван Алексеевич и усадил на стул, на котором минуту назад лежал мой затылок. Он что-то говорил студентам, но я не слушал, преваривая произошедшее. Вскоре Иван Алексеевич выпроводил студентов и вернулся ко мне. Я уже почти пришел в себя. Он включил чайник и, перебивая шум закипающей воды, громко спросил:
- Чай или кофе?
- Какой кофе? – машинально спросил я.
- Растворимый.
- Кофе, - сказал я, - Пойдет и растворимый.
Иван Алексеевич налил мне кофе, себе старательно заварил чаю, помешал ложечкой, шумно и с удовольствием отхлебнул, а потом выдал:
- Ты что-то хочешь сказать?
- Да, Иван Алексеевич, что это было?
- Внушение.
- А я думал Вы меня спать будете укладывать.
- Ну зачем сразу спать? Так же интереснее получилось?
- О да, - протянул я, - Очень интересно.
- А ты молодец! Здорово сопротивлялся, - неожиданно похвалил Иван Алексеевич.
- Сопротивлялся? – удивился я, - Да Вы же делали со мной, что хотели! Положили между стульями да еще и попрыгали, а я и пикнуть не мог.
- Видишь ли, ты действительно сильно сопротивлялся внушению, и я не смог бы подчинить твое сознание, - тут он снова подмигнул мне и добавил, - Но есть и другие пути, я его изолировал, отключил от тела.
- А Вы могли бы меня, например, послать банк грабить в таком состоянии? - поинтересовался я.
Он громко и заразительно рассмеялся:
- Вряд ли. Раз я не могу подчинить твое сознание, мне пришлось бы командовать твоими руками-ногами, "Левая нога приподнимается, делает шаг вперед", и так далее.
Я тоже засмеялся, представив себе таких грабителей. А он еще отпил чаю, посерьезнел, повертел в руках какую-то бумажку, и сказал:
- Обычно внушаемые люди не помнят, что с ними было, а ты все помнишь, все понимаешь. Ты просто не ожидал, что я тебя отделю от тела.
- А почему же Вы тогда меня не отключали, раньше, когда я спать не хотел?
- А ты знаешь, сколько сил у меня сегодня ушло, чтобы этот фокус показать перед студентами? Не знаешь... Это не так просто, тем более, что ты сопротивлялся. А вас у меня было шесть групп, в каждой по 10-12 детей, и все разные... Меня бы просто не хватило, если бы я с каждым выкладывался. Половина и так спала, внушаемые были, а такие, как ты... Эти сеансы ведь и тебе помогали.
И вдруг меня осенило:
- Иван Алексеевич, а вот йоги, они же умеют вводить себя в такое состояние сами, и могут делать всякие вещи потом: ну там ходить по углям, обходиться без еды и воды, практически останавливать сердце. Они сами себя гипнотизируют? Можно ведь и себя гипнотизировать?
Иван Алексеевич посмотрел на меня поверх чашки, из которой он допивал чай, при это глаза его блеснули, и ответил:
- Вот и подумай об этом, а мне пора прием начинать. Потом можешь забежать, рассказать, что придумал.
- Последний вопрос можно?
- Ну давай!
- А Вы знали, что я не спал на Ваших сеансах? – спросил я робко.
- Знал, знал, я вообще все знаю, - весело сказал он, сурово сдвинув густые брови.
- Ну уж прямо-таки все?
- Конечно все, я же твои мысли читать могу. Хочешь проверить? – его голос теперь грохотал.
- Нет, спасибо, я тогда пойду.
Я попятился к двери. Он, конечно, шутил, но кто его знает, после сегодняшнего опыта я уже ничему не удивлюсь. Взявшись за ручку двери, я замешкался. Меня так и подмывало попросить его обучить меня азам этого искусства, и он наверняка предвидел такой вопрос, судя по насмешливому взгляду, которым он следил за мной. "Да ну его к лешему - обойдусь и без таких фокусов!" решил я про себя, и решительно открыл дверь.
- До свидания, Иван Алексеевич!
- Счастливо, Урмас! - ответил он, и его бородка поднялась кверху, - И не бойся фантазировать!
В этот смурной зимний день я не собирался «бомбить», а просто лениво ехал с работы по направлению к дому. Выпавший накануне обильный снег таял, превращая улицы и тротуары в серо-коричневую кашу. Пешеходы упрямо топтали грязно-снежную жижу и опасливо держались подальше от проезжей части.
[read more]
Дворники «копеечки» не успевали очищать стекло от грязи, летевшей из под колес проезжавших машин. Ехать приходилось медленно, в сплошном потоке, ориентируясь скорее на мерцающие впереди красные габариты, чем на дорожную обстановку. По радио пел Шарль Азнавур, и его проникновенный голос, выводивший la Boheme, доставал прямо до души и тихонько трогал ее струны. Это вполне позволяло мне примириться с дискофмортом за окнами «копеечки», хотя я и переживал за нее. Я почти физически ощущал, как брызги тающего снега вперемешку с солью и песком бьют по брюшку моей бежевой подруги, сбивая защитную мастику и вгрызаясь ржавчиной в ее металлическую шкуру. Впереди я увидел голосующего человека. Вообще-то я не собирался никого брать, но какой-то джигит обдал его фонтаном полужидкого снега, и я решил проявить милосердие, тем более что «копеечка» не возражала..
Гость оказался высоким, немного нескладным мужчиной средних лет, хорошо одетым. Он источал добродушие и оптимизм, несмотря на эпизод с холодным душем. С его черной куртки с меховой опушкой брызги отряхнулись легко, а вот на серых брюках расплывалось несколько темных пятен. Он попросил отвезти к большому спортивному магазину в спальном районе, и мы стали перемещаться в том направлении.
- Эк он Вас окатил, - с осуждением в голосе сказал я.
- Ерунда! – ответил гость, - При такой погоде все равно чистым не останешься.
По радио начали передавать новостной блок, больше похожий на вести с фронта, чем на новости культурной столицы. На фразе «А теперь новости искусства: Вчера вечером был избит главный дирижер...» я выключил радио.
- Вот такие у нас новости культуры, грустно... – прокомментировал я.
- Не обращайте внимания, - посоветовал гость, - Не слушайте такие новости.
- Так ведь других нету, - подхватил я.
- Вот никакие и не слушайте! – улыбнулся гость.
Контакт был установлен, как у обнюхавших друг друга дворняжек. После нескольких слов о погоде, он вдруг спросил:
- Скажите пожалуйста, а Вы в лыжах разбираетесь?
Я слегка оторопел:
- В каких лыжах?
- Нууу, в обычных.
- Беговые, слаломные, прыжковые? – уточнял я.
- Эммммм... Беговые, - после некоторого раздумья полувопросительно ответил он, - Вы знаете, там еще коньковый шаг есть.
- Ну да, знаю, но я в беговых не силен.
- А может поможете выбрать? – спросил гость, - Вы не волнуйтесь, я оплачу Ваше время.
- А для кого Вам лыжи нужны?
- Мне, и жене. Хотим начать на лыжах.
- Дело хорошее, - согласился я, - и сразу «коньком»?
- Я пока не знаю... – протянул он, а потом добавил, - Давайте, я Вам расскажу свою историю, Вы тогда поймете.
- Ну давайте, - согласился, а про себя подумал «Все лучше, чем новости такой культуры слушать».

- Скоро исполняется 20 лет нашему с женой знакомству, и мы решили отметить это освоением нового для нас вида спорта, - начал гость.
Не удивляйтесь, пожалуйста, у нас было не совсем обычное знакомство, благодаря невольному обману, или если хотите, стечению обстоятельств. И отмечать мы его тоже хотим необычно. Купим лыжи, и поедем в пансионат в глуши на Карельском учиться на лыжах ходить. Двадцать лет назад я работал в «ящике», в конструкторском бюро, проектировал «изделия», по распределению после института. Коллектив скучный – несколько предпенсионных дедушек, три тетеньки, да начальник с вечно залитыми глазами. Тоска, в общем. И вот как-то прикомандировали к нам представителя заказчика, для приемки заказа. А представитель этот оказался представительницей, да еще такой симпатичной! Девушка, краасивая, молодая, но дело знает – после техникума сразу работать пошла, это я в институте балду бил. Это ее первое ответственное задание было, ну она из себя и изображает важную такую. А глаза-то все-равно светятся и зыркают ненароком. Озверевший от своего коллектива, я решил приударить за ней, да без толку. В обед в столовку приглашаю, после работы жду у проходной. Она меня в упор не видит, отвечает «Спасибо, я сама», смотрит как сквозь дырку, и важно так себе дальше плывет. Я за ней тихонечко – вроде ее никто не встречает, не провожает, да и кольца на пальце нету... Была бы из наших, я бы в отделе кадров про нее быстро разузнал, ну, телефончик там и вообще – знакомства-то были. А она из ведущего института – это ууу, там такие секреты... Ну, в-общем, ноль внимания, килограм презрения. Я уж совсем забросил эту идею, и вдруг на четвертый день сама ко мне подходит и спрашивает, не знаю ли я, есть ли тут поблизости кафе-мороженое. Я, конечно, вызвался показать после работы, мол, есть тут одно симпатичное. Вот пришли туда, я, как сейчас помню, себе два шарика сливочного взял, а ей крем-брюле, и еще с орехами, и с вишневым сиропом. Ну и сифончик с газировкой, помните такие? Сам все понять не могу, за что счастье такое. А она, да кстати, зовут ее Ниной, спрашивает: «Скажите, а Вы и правда чемпион?» Я в непонятках, какой еще чемпион. Я ж в школе физкультуру еле-еле сдал. Ну, неспортивный я – сейчас еще ничего, мясом оброс, на Ниних-то харчах, а был вообще тощий, сутулый, соплей перешибешь. «Вы о чем?» - спрашиваю. А она смеется, довольная такая, что меня раскусила, и говорит «Не прячьтесь, я Ваш портрет на стенде в отделе видела – Наши Чемпионы». Ах это, говорю, ну это я так, случайно – попросили поучаствовать, ну я и пробежал. Нина меня за руку схватила: «Ну ничего себе, просто случайно пробежали, и сразу чемпион!» Вы, говорит, тренируетесь, выступаете? Я отнекиваюсь, а она не верит, Вам, говорит, тренироваться надо, раз у Вас талант спортивный. А я ж действительно случайно чемпионом стал. Там такая история вышла, что на спартакиаде нашего «ящика» от нашего отдела двое должны были бежать: Виталий – он вообще спортсмен-перворазрядник, и Сергей Степанович, он тоже спортом здорово увлекался. А Виталий возьми, да заболей. Ну, наш профорг и давай меня агитировать – ты, говорит, просто пробеги, хоть пешком, главное до финиша дойти. А если никого не выставим на дистанцию, то будет незачет, лишимся очков. Дистанция-то всего километр, ну я и согласился, пробегу уж, ладно, чтобы не подводить родной отдел. Поставили меня в самый сильный забег, ведь я Виталия заменял. Побежали мы, остальные участники вроде не быстро бегут, я пока держусь с ними, чуть сзади, но не отстаю. А ближе к финишу они как ломанутся вперед, спурт называется, а мне уже дышать нечем. Последние метров 10 вообще пешком шел, чуть не помер. Финиш пересек и упасть хотел, но не дали – говорят, ты походи еще. А какое тут ходить, когда сердце из груди выскакивает, и воздуху не хватает. Но ничего, выжил, и результат даже приличный показал – 2 минуты 58 секунд. А Сергей Степанович бежал с такими же чайниками, как я, и легко победил в своем забеге, но время-то показал 3 минуты 5 секунд. Очков-то он заработал много, но чемпионом отдела стал я. Один раз в жизни. И как раз вовремя, чтобы Нина наткнулась на мое фото. А она, оказывается, втихаря мечтала о культурном и спортивном парне. Сама-то комсомолка, спортсменка, да наконец просто красавица. А тут как раз чемпион, да еще и скромный! Ну, она и обрадовалась. А пока разобралась, что к чему, уже поздно было. Вот она, судьба, не уйдешь от нее! А скоро и поженились. Но иногда Нина требует, под годовщину знакомства нашего, чтобы я доказывал свое чемпионство, хотя бы на уровне семьи. Вот и сейчас, значит, надо освоить лыжи, и ее обогнать!

- Так все и вышло, - заключил гость, - А ведь страшно подумать, от каких пустяков иногда зависит наша судьба. Ведь не заболей тогда Виталий, не попади я в сильный забег, Бог знает, кем, где и с кем бы я сейчас был... И дети, у меня бы не было ЭТИХ детей! Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Я-то точно нашел!
Он весь светился радостью. Наверняка эта история стала их семейной легендой, и будет передаваться из поколения в поколение, обрастая все новыми и новыми деталями и вымыслами.
Мы подъехали к магазину. Бежевая подруга, облепленная ниже талии толстым слоем мокрой грязной субстанции, с трудом нашла местечко в хаотическом беспорядке произвольно припаркованных машин, где можно было приткнуться. Я открыл дверцу, глянул на бурую жижу под ногами, вздохнул, и погрузил в нее по щиколотку свои протекающие ботинки. Гость легко выскочил в снежную лужу с другой стороны и осветил меня своей искренней и широкой улыбкой. Я стер щеткой налипшую на фары грязь, похлопал «копеечку» по крылу, захлопнул дверцу, и, невзирая на холодную струйку, уже подтекавшую под правую пятку, бодро произнес:
- Ну что, пойдем чимпионские лыжи выбирать!
Изморозь. Мокрый ледяной туман заполнил Город в то январское утро. Мы с дочкой выползли из уютного дома на улицу, и зябкая тьма, не развеянная редкими фонарями, набросилась на нас. Меня передернуло, а дочка на такие пустяки внимания не обращала – в желтой мутоновой шубке, коричневой шапочке с болтающимися помпошками и валенках она походила на забавно-неуклюжего плюшевого медвежонка.
[read me]
Мы, как обычно, направлялись в детский сад, находящийся в трех километрах от дома. Все неудобства, связанные с таким удалением, с лихвой перекрывались одним железным аргументом – оттуда ребенок не приносил домой матерные словечки и похабные анекдоты (садик был ведомственный, от Академии Наук). Мы подошли к машине. «Копеечку» было не узнать – она стала вся бело-серебристая от наросшего за ночь инея и сверкала под тусклым уличным фонарем. Я с трудом открыл дверцы и стал усаживать дочку на заднее сиденье. «Я сама!» неожиданно сказала она и с грацией медвежонка стала забираться в машину. Я тем временем сел на каменно-ледяное водительское сиденье, на полминуты включил фары, чтобы прогреть аккумулятор, вытянул «подсос», выжал сцепление и повернул ключ зажигания. Дыр-дыр-дыр-дыр сказала «копеечка», но не завелась. Даа, нелегко проснуться в такую промозглую погоду. Я открыл капот, вручную подкачал бензин, протер заиндивевшие провода зажигания, убрал «подсос» и снова повернул ключ. Дыр-дыр-дыр-Пчхи! «Копеечка» чихнула – это хорошо, значит сейчас заведется. Я оглянулся назад – медвежонок успешно вскарабкался на заднее сиденье, и там завалился на бок, закрыв глазки, и уже сладко посапывал. Я улыбнулся, и снова повернул ключ – Дыы ы ы ы... Ну вот, сел аккумулятор, теперь без посторонней помощи не завестись. Я вышел из машины и оглянулся – рядом проезжала большая грузная «Волга». Я замахал руками, «Волга» остановилась.
- Доброе утро! – затараторил я, - Друг, помоги, не заводится зараза, а мне ребенка в садик везти, Дерни, а?
- Да уж, погодка сегодня нелетная. – солидно ответил водила, - Трос есть?
- Есть! – обрадовался я, - Я мигом!
Пока «Волга» сдавала задом, я успел достать из багажника трос, усадить хлопающего глазами медвежонка вертикально и пристегнуть ремнем, и привязать трос к бурсиному ушку своей бежевой подруги. «Волга» аккуратно вытащила ее на проезжую часть и чуть ускорилась. Когда скорость дошла до 20 км/ч, я выжал сцепление, включил третью передачу, нажал на газ и довольно резко отпустил сцепление. Обычный порядок вещей нарушился - теперь колеса заставляли двигатель крутиться. От такой наглости «копеечка» еще раз чихнула, выпустила облако сизого дыма, широко раскрыла глаза и проснулась. Двигатель заурчал уже самостоятельно. Поблагодарив водителя «Волги» за помощь, мы быстро доехали до детского садика. Там неуклюжий медвежонок волшебным образом превратился в нарядную шуструю девочку, которая, поцеловав меня на прощание, убежала по своим очень важным делам.
А я вышел на улицу, похлопал «копеечку» по рулю «Ну что, оплошали мы с тобой сегодня? Не переживай, прорвемся – надо тебе новый аккумулятор купить и свечи почистить», и мы поехали по своим делам. Не успели мы отъехать и сотню метров, как я увидел взъерошенного мужичка, размахивающего руками около машины с открытым капотом. Я остановился.
- Не заводится? – поинтересовался я.
- Никак, и аккумулятор уже посадил, - пожаловался тот.
- Ну что, дернем? – спросил я.
- Да у меня, понимаешь, троса нету, - виновато понурился бедолага.
- У меня найдется, - утешил я его.
Мы прицепили его «Москвичок» к моей «копеечке», которая честно старалась помочь коллеге, но безуспешно. Мы три раза объехали двор, но «Москвич» не желал просыпаться, даже ни разу не чихнул.
- Тебе надо всю систему зажигания проверить, трамблер, провода, свечи - объяснял я, - Похоже, искра ушла.
- Да-да, - не слушая, поддакивал он, - Черт, ехать надо. Слушай, а может ты меня подкинешь до Чернышевской, ну или хотя бы до метро? Я заплачу, сколько надо.
- А подкину, - согласился я, - садись!
Он закрыл свою заупрямившуюся машину и сел ко мне пассажиром. Мы выползли из двора и влились в угрюмый утренний поток грязных машин.
- Семен, Сеня, - представился он.
- Урмас, - ответил я.
- Эстонец, что ли?
- Типа того.
Он не стал уточнять. Видно было, что его распирает что-то важное, что он не может удержать в себе. И точно, он посмотрел в окно и сказал, как бы ни к кому не обращаясь:
- А у меня сын будет!
- Поздравляю! – ответил я, - А у меня дочка.
- Ты не понял! – заволновался он, - У меня СЫН будет, а дочерей у меня уже четыре штуки.
Он произнес это настолько насыщенно, выделив слово «сын», что я с удивлением на него посмотрел и не заметил, что на светофоре зажегся зеленый свет, о чем сзади любезно напомнили многочисленными гудками.
- Я пятнадцать лет этого ждал, четырех дочек родил, жен менял!
Я все еще не врубался, и он рассказал мне свою историю.

Сеня был одержим идеей иметь сына, ходить с ним на рыбалку, играть в футбол, научить его срелять из рогатки, и вообще делать все, что положено нормальному мальчишке. Сам Сеня рос без отца, при строгой и заботливой матери и еще более заботливой бабушке. Будучи единственным сыном-внуком, он был полностью лишен главной прелести мальчишеской жизни – свободы. Постоянная опека лишила его возможности быть нормальным уличным пацаном, о чем он всегда жалел, и тихо ненавидел своих «надзирательниц». Он полагал, что он упустил что-то важное, и хотел все-таки пройти через все это. И для этого сын ему был просто необходим.
Жизнь шла по накатанной колее – у него была неплохая работа в «почтовом ящике», он хорошо женился на однокашнице. Друг друга любили, вместе шли по незатейливому жизненному пути, становились на ноги. Через пару лет родилась девочка. Он радовался ребенку и страдал от бытовых сложностей, сопровождающих жизнь молодого отца. Когда дочка чуть подросла, он подбил жену на второго ребенка. Она не очень хотела, но против его напора устоять не смогла. Он уже присматривал игрушки для сына, на даче, доставшейся от родителей жены, планировал постройку индейского вигвама. И вдруг, подлым ударом поддых в товарищеской мальчишеской драке, ошеломительная новость – опять девочка. Как девочка? Так нечестно! У него же уже есть девочка! Мир несправедлив. Он замкнулся, вторая дочка причиняла те же бытовые неурядицы, усугубленные малогабаритностью квартиры, а радости уже почти не доставляла. Жена наотрез отказывалась говорить о третьем ребенке и имела неосторожность что-то сказать о генетике. Он полез в литературу и ничего не понял, кроме того, что дело это индивидуальное, и может с другой женщиной все будет правильно. Эта мысль так засела Сене в голову, что он через полгода развелся, бросив жену с двумя детьми. Впрочем, он им оставил общую квартиру и честно платил алименты с основной работы, так что формально упрекнуть его было не в чем. Чтобы свести концы с концами и снова выступить женихом, ему пришлось устроиться на подработку – дежурить по ночам в одной конторе в качестве охранника.
Вскоре он женился вторично, на женщине из соседнего отдела в «ящике», которая вообразила себя старой девой и готова была выйти за кого угодно. Она была скучна и постна, особенно в постели – Сеню эти нечастые «упражнения на бревне» совершенно не вдохновляли, но мечта о сыне подстегивала. Долго ничего не получалось, и наконец жена забеременела. Как он надеялся! По ночам долго не мог заснуть – глядел на затейливые узоры, прорисованные на потолке светом уличного фонаря, прошедшим сквозь листву тополя, росшего прямо под окном, и неплотные занавески. В узорах ему виделись картинки, неподвижные, как фотографии, как он играет с сыном, и он засыпал с улыбкой на лице. И опять - о мир, где твоя справедливость? – это была девочка. И снова пеленки, бессоные ночи, тихие всхлипывания жены в ванной комнате (она-то чего там плачет? У нее-то все в порядке, муж, ребенок – это у меня сына нету!). Его понесло – изредка приходил домой навеселе, правда нечасто – все-таки культурный человек, не алкаш какой-нибудь. На жену иногда кричал, что зря он на ней женился – не может сына родить, но руку никогда не поднимал. Один раз даже стал бить посуду, но потом поглядел на жену – она побледнела, но слез не было, и лицо стало каменным, высеченным из мрамора (она красива и холодна, как античная статуя, подумал он). Из комнаты вышла, раскачиваясь и держась за стену, дочка в розовой пижамке, сказала, не открывая глаз, «Папа, не ругай маму, она не нарочно тарелку разбила!» и ушла назад спать. Сеня, впервые после многих месяцев, снова увидел в жене женщину и с неистовством изголодавшегося хищника набросился на нее. Теперь он был уверен, он знал наверняка, что от этого должен родиться сын. Но... через 9 месяцев опять родилась девочка. Он озлобился, ожесточился, и скоро бросил и эту семью.
Он начал скатываться вниз, но желание иметь сына было стержнем, ухватившись за который он смог выползти из воронки. Прочитав в каком-то медицинском журнале, что мальчики чаще рождаются у молодых мам, он принялся искать невесту помоложе. В третий раз Сеня женился на 20-летней дебелой девушке, приехавшей в Город из загибающегося колхоза и работавшей на табачной фабрике. Новая жена не скрывала, что выходит за него из-за городской прописки, но взамен честно трудилась Золушкой, наводя домашний уют в съемной комнате, где они жили. Уют был, на Сенин вкус, мещанским и пошловатым, но обеды из трех блюд были отменными, так что он начал отращивать брюшко и почему-то лысину. Энергия молодого здорового тела жены требовала выхода, и по ночам она донимала уставшего мужа долгими и ритмичными, хотя и однообразными, экзерсисами, пока наконец, раскрасневшаяся и горячая, не говорила «Ну все, пора спать». А он снова глядел в темный потолок, на котором теперь не было никаких узоров, но тем шире был простор для фантазии, и засыпал, улыбаясь и думая о мальчишке, с которым они будут строить пиратское логово. Вскоре молодая жена известила его, что ожидается ребенок, и он подумал, что если опять девочка, он не переживет. Время шло, и наконец настал момент, когда можно было определить пол будущего ребенка. Сердце замирало, он ожидал результатов. И вот вчера определилось – мальчик. Теперь, только теперь начинается жизнь.

Сеня отчаянно жестикулировал.
- Ну поздравляю! – сказал я.
- Спасибо! Ты не представляешь, как я рад! Моя мечта сбывается!
- А как же четыре дочки, бывшие жены? – спросил я.
- Дочки... – он загрустил, - Ты знаешь, я ведь их не вижу совсем. Иногда, тайком от бывшей встречаюсь со старшей – она уже совсем взрослая. А с остальными – не получается...
Он подумал и продолжил:
- Я так хотел сына, что был готов платить любую цену. И то, что не вижу дочерей – это тоже цена за мечту, и я ее плачу. Я ни о чем не жалею!
- Да? – удивился я, - И дочки должны за тебя платить, хотя это не их мечта?
- Да! – парировал он, - Иногда люди должны платить и за чужую мечту. Тогда и за их мечту кто-то заплатит. И даже если этот сын не мой, если у моей нынешней жены есть хахаль, он все равно мой - я готов и эту цену платить безропотно. Я заплачу ЛЮБУЮ цену, и если кто-нбудь встанет на моем пути, снесу без жалости и сожаления!
Да он чокнутый, сказал я себе, одержимый, а вслух произнес:
- Ну что ж, счастья тебе с сыном!
- Спасибо! – ответил он, - Теперь-то все будет хорошо!
«Дай-то Бог, дай-то Бог!» подумал я про себя. Мы подъехали к метро, он протянул мне смятую купюру.
- Не надо, - отказался я, - Сегодня твой праздник.
- Спасибо! – согласился он, - У меня сын будет!
И вышел.

А ведь он прав, подумал я, любая мечта может осуществиться, вопрос только в цене и времени. У меня тоже есть мечта, и она обязательно сбудется – а уж какую цену потребуется заплатить, ту и заплачу, торг тут неуместен. Но это уже будет другая история.
Знаете ли Вы, имеющие по машине, а то и по две-три, в каждой семье, что такое было являться автовладельцем в те далекие времена? Близкие и дальние знакомые и родственники так и норовили припахать нас с "копеечкой" на перевозки разного барахла, больных членов семейств, детей, и далее по списку. Отказ, даже по уважительной причине, карался ядосочащей обидой и полным презрения остракизмом. В силу особенностей характера, я практически никому не отказывал, и поэтому время от времени обзаводился новыми друзьями на короткий срок.
[read more]

В кои-то веки я сидел в своем рабочем кабинете и тупо переводил взгляд с экрана компьютера на разбросанные по столу бумаги, ни на чем, впрочем, не фокусируясь. У меня не сходились... Если бы я был бухгалтером, то просто и понятно сказал бы что дебит с кредитом, но поскольку я совсем не бухгалтер, то скажу туманно и общо, что не сходилось то, что должно было бы быть, с тем, что было.
- Урмас, кхм? - послышалось осторожное покашливание сзади.
Я обернулся. Пока я шуршал взглядом по бумагам, в комнату зашел, и похоже довольно давно, Олег из соседней группы. Мы немного знали друг друга, но друзьями не были. Про Олега ходили слухи, что он уезжает в Штаты, то ли на стажировку, то ли совсем. Меня это все мало волновало.
- Да, привет, Олег! - я встал и протянул руку.
Он довольно крепко ее пожал и приступил к делу.
- Ты занят?
Я посмотрел на разбросанные по столу бумаги, на мерцающий зеленый экран, и очевидно соврал:
- Да нет, не очень, а что?
- А ты на машине?
Ага, ну вот теперь понятно, к чему клонит. Я кивнул.
- А ты не выручишь? Тут ненадолго? - почти шепотом попросил гость.
Я вроде как кивнул, но пока свое согласие не озвучивал.
- Надо кота свозить за справкой.
Посмотрев в мои широко раскрывающиеся глаза, он вздохнул и продолжил:
- Мы тут уезжаем, за границу, всей семьей. И кота с собой берем, не оставлять же.
Я кивнул.
- Ну, а знаешь, сколько всего надо, чтобы кота вывезти? Привики там всякие.
Я с интересом слушал.
- Все вроде собрали, ан нужна еще справка, что кот не представляет государственной ценности.
- Что? - не поверил я своим ушам, - Какая еще государственная ценность?
- Ну, это общее правило, для вывоза всех животных, а то может вывезешь тигра амурского или скакуна какого дико ценного.
- Ах, ну да, - согласился я.
- Ты не отвезешь, а? Отец должен был, но он заболел, а надо обязательно сегодня успеть. Тут недалеко.
- Хорошо, - согласился я, - Прямо сейчас?
- Ну, если можно, заедем ко мне за котом, и потом за справкой. Это недолго.

Через десять минут "Копеечка" стояла у подъезда неприметной пятиэтажки, а я тряпочкой протирал ей глазастые фары. Она жмурилась на солнце и чем-то урчала внутри. Олег вышел с большой спортивной сумкой и сразу же уселся на заднее сиденье. Я тоже сел на свое место и обернулся - из чуть приоткрытой молнии сумки выглядывала рыжеватая в иззелень роскошная грива ухоженного кота.
- Знатный кот, - отметил я, - Как зовут?
- Тимофей, Тима.
- А куда едем-то?
- Сейчас, - он порылся по карманам и протянул мне помятый клочок бумаги с адресом.
- Ага, знаю. Поехали.
Бежевая подруга плавно тронулась и, покрутившись по дворам, выбежала на тесную, заставленную машинами, улочками, а оттуда уже влилась в большой проспект. Ехать было недалеко, проспект был широкий и недавно отремонтированный, и, несмотря на довольно активный дневной поток, ехать было в удовольствие. "Копеечка" с наслаждением шелестела свежими шинами по широкому, как рулежная дорожка, полотну, а я переговаривался с Олегом. Он приоткрыл сумку и почесывал коту шею, так что даже я слышал довольный урчащий треск кошачьего горла.
- Куде едете-то? - спросил я.
- В Сан-Франциско, в Кремниевую Долину, слышал?
- Круто! Конечно слышал. Кто ж не слышал про Силиконовую долину.
- Это сиськи силиконовые, а долина кремниевая, - обиженно ответил Олег.
- Ну ладно, - легко согласился я, - Надолго?
- Пока на два года контракт, а там видно будет.
Он помолчал, соображая, выдавать дальнейшую информацию, или не стоит, но, видимо, решил, что я и так делаю ему услугу, и надо раскрываться.
- Григорьева помнишь, из нашей лаборатории?
Я кивнул, хотя не помнил.
- Он в девяностом свалил, сейчас там ассистант профессор.
Я кивнул.
- Он меня постдоком зовет, производство налаживать.
- Угу.
Мы лихо свернули в боковую улочку, и тут же прямо перед носом "Копеечки" возникла черная, заполненная водой яма неизвестной глубины. Упираясь всеми четырьмя колесами в не первой свежести асфальт, она с визгом остановилась перед самым провалом. От резкого торможения кот очумел, выскочил из сумки, и начал носиться по салону. Мы с "Копеечкой" удивленно смотрели на обезумевшее животное, а Олег пытался его поймать, но пока не получалось. Бежевая подруга плавно тронулась, обползла лужу по тротуару, и поехала дальше, теперь уже тихо и осторожно. Кот тоже более-менее успокоился и пристроился на полке под задним стеклом, а Олег усиленно его гладил и уговаривал не волноваться. Наконец мы остановились. Олег как-то сумел запихать Тиму снова в сумку, оставив только узкую щель, откуда выглядывали то испуганные коричневые глаза, то длиннй тонкий ус. Олег вышел, держа в обхват сумку с котом , придерживая на плече другую сумку, и в руках еще пакет пластиковый.
- Давай помогу, - предложил я.
Он, не раздумывая, протянул мне пакет и наплечную сумку, не расставаясь со своим любимцем. Мы поднялись на небольшое крылечко. На стене около железной голубой двери висели несколько стеклянных пыльных табличек. Олег глянул на них и удовлетворенно кивнул головой:
- Здесь.
Он вошел внутрь, я за ним. По узкой лестнице мы понялись на второй этаж, там он на секунду замешкался, потом толкнул одну из дверей. "Общество Собаководов" прочитал я табличку на двери.
- Олег, тут же эти, собаки, - удивился я.
- Ну да, - ответил он, - Мне велели здесь справку брать, официального кошачьего общества у нас нет, а мне печать нужна.
Вслед за ним я вошел в большую комнату. На полках по стенам стояли пыльные кубки, по стенам висели какие-то таблицы и диаграмы. В одном углу стоял большой чистый стол, в другом - небольшой столик, заваленный бумагами. Над этим столиком склонилась громадная круглая спина, внатяг прикрытая фланелевой рубашкой непонятно-темного цвета. Услышав нас, спина распрямилась, повернулась, оказавшись с другой стороны могучей грудью, распирающей все ту же фланелевую рубаху, увенчанной размашисто вылепленной крупной головой с мясистыми губами. В районе локтя из-за рубахи выглянула еще одна голова - седая, довольно благородного вида, с тонким аристократическим носом. Обе головы смотрели на нас с немым вопросом.
- Мне бы, это, справку нужно, - робко начал Олег.
Та голова, которая сидела поверх мощной груди сказала:
- Это Вы ошиблись дверью, мы тут справок не даем, - и грудь снова стала превращаться в спину.
- Мне справку на вывоз животного, - не сдавался Олег.
Благородная голова отделилась от фланелевой спины и оказалась на своем, довольно тщедушном теле.
- Здравствуйте, - представилась голова, - Я Лев Михайлович, секретарь общества. Да, сейчас справки требуют, я знаю.
- Олег Громцев, очень приятно.
- Кто у Вас?
Олег начал расстегивать сумку, оттуда раздался требовательный взмяв.
- Что это? - удивился Лев Михайлович.
- Это Тима, кот, - пояснил Олег.
- Ктоооо? - фланелевая спина снова превратилась в могучую грудь.
- Извините, но кошачьего общества нет, меня к Вам направили, мне справку надо, что он не представляет ценности...
- Вы с ума сошли? Вы вообще соображаете, куда пришли со своим котом? - гремела крупная голова.
- Какая справка Вам нужна? - переспросил Лев Михайлович.
- Что кот не представляет ценности, - пробормотал ошеломленный натиском Олег.
- Сергей, у тебя ключ от сейфа? - обратился Лев Михайлович к фланелевому гиганту.
Тот молча протянул громадную ладонь, на которой в складках затерялся немаленький ключ от несгораемого шкафа. На стол легла печать. Лев Михайлович взял лист бумаги и стал писать.
- Как Вас зовут?
Олег протянул ему свой паспорт.
- Вы взглянете на Тиму? - спросил он.
Фланелевый снова обернулся, а секретарь оторвался от бумаги и с улыбкой посмотрел на Олега и на сумку, в которй что-то шевелилось:
- Не взгляну. Зачем? Кот в принципе не может представлять ценности, так что справку я Вам даю совершенно истинную.
С этими словами он подышал на печать и притиснул ее к бумаге.
- Вот Ваша справка, и больше, пожалуйста, сюда не приходите с котами.
Сыпя благодарностями, мы оказались снова на лестнице, но теперь уже с заветной справкой в руках.
"Копеечка" терпеливо ждала на улице. К ней на капот было пристроился какой-то дворовый кот, но, увидев нас, тут же пропал. Я похлопал ее по теплому боку, и уселся на свое место. Она тронулась. Ехали молча, переживая последний эпизод.
- Спасибо! - сказал Олег, - С меня причитается.
- Ерунда! - ответил я, - Потом сочтемся. Вот если доберусь как-нибудь до твоей Кремниевой долины, свозишь меня в какое-нибудь интересное место. Идет?
- Идет! - согласился Олег, засунув руку в сумку и почесывая там что-то, громко урчащее.